Евгений Асс о проекте "Архитектура и свобода"

Из выступления на открытии лекционной части проекта
Opinion12.04.2017
Evgeny Ass
МАРШ

Начну я с того, что постараюсь в двух словах объяснить, что такое взаимодействие понятия свободы и архитектуры. Идея свободы может рассматриваться в самых разных контекстах: в ментальном, ментально-личностном, может рассматриваться в социальном контексте – свобода внутри общества. Может рассматриваться как этическая концепция, как часть политического дискурса, свобода как политическая концепция.

В равной степени и архитектуру можно понимать по-разному. С одной стороны, архитектура – это творческая профессия, также архитектура - это бизнес, архитектура – это институция и некая материализованная деятельность, архитектура – это воплощение нашего пространственного окружения. Если представить, что мы совместим эти две плоскости: плоскость свободы наложим на плоскость архитектуры, так, как я сейчас описал, то получится необыкновенно плотная многогранная решетка смысловых узлов, точек пересечения архитектуры и свободы, которые можно рассматривать и отдельно. Это будет довольно сложно. Такая мыслительная конструкция. Для нашей дискуссии мне представляется наиболее плодотворной определение архитектуры как политической деятельности. Я вообще считаю, что архитектура в основе своей является деятельностью политической. От актов индивидуального творчества вплоть до бытования своего в качестве построенного объекта или освоенного пространства. Архитектура является политической хотя бы потому, что так или иначе занимается производством пространства.

Пространство же, в свою очередь, - важнейший и сильнейший инструмент политики в широком смысле и механизм осуществления власти. Именно в пространстве осуществляется власть прежде всего. И пространство, которое замышляется и реализуется в процессе градостроительной деятельности, обладает гигантским потенциалом управления и манипулирования обществом. Это надо очень ясно себе представлять: пространство как ресурс воздействия власти на общество и архитектор как часть этой власти обладают очень мощным влиянием. Архитектура создает как физические, так и символические границы,  траектории индивидуальной и общественной деятельности.

Evgeny Ass im Saal
МАРШ

То, как сформировано пространство, является ли оно организованным и иерархическим или сетевым, организовано как сеть, как система коридоров или как опен спэйс, какой крутизны лестницы и какой ширины проемы – все это волей-неволей оказывает воздействие как на индивидуальную жизнь, так и на общественное поведение. В контексте политического дискурса возникает важный вопрос о свободе творческого высказывания архитектора и, соответственно, об ответственности архитектора или градостроителя. Довольно любопытно в этом смысле высказывание выдающегося советского и русского архитектора Константина Мельникова, который написал, что, для того, чтобы быть АРХИтектором – «архи» он выделил заглавными буквами, надо родиться АРХИмиллионером. То есть для Мельникова свобода творчества понималась как проблема экономическая, связанная исключительно с финансами. Мне кажется, это довольно любопытно хотя бы потому, что он высказывал эту мысль в тот момент, когда он был отстранен от профессиональной деятельности по причинам отнюдь не экономическим, а идеологическим в результате довольно жесткой идеологической цензуры.

Но мысль его заключается в том, что архитектор в идеале как бы сам себе заказчик, сам себе архитектор, сам себе проектировщик и сам себе подрядчик. В этом смысле интересно, что же тогда его ограничивает? Почему он предполагал, что в этой ситуации он приобретет полную свободу, что же ограничивает архитектора? Механизм цензуры только лишь или нормативная база, или технические возможности? Где кончается свобода архитектора в его творческом замысле? Или это вопрос критики и внутренней цензуры или самокритики и совести? В некотором смысле, как это не прискорбно, можем порадоваться тому, что у Мельникова не было достаточно средств, и не все его проекты были реализованы. В частности, например, проект полного разрушения Арбатской площади или строительство Наркомтяжпрома на Красной площади.

Надо сказать, слава Богу, что многие архитекторы такого революционного сознания, при всем их желании улучшить жизнь человечества, не справились с подобными задачами хотя бы потому, что у них не было достаточных финансов для этого. Например, как не было возможности у Ле Корбюзье разрушить весь Париж или всю Москву согласно его проектам. Но Ле Корбюзье, возможно, первым из архитекторов 20 века понял политический потенциал архитектуры и градостроительства. Он высказывал мысль о том, что правильная планировка города может исключить социальную революцию, она важнее, чем социальные перемены, достигнутые каким-то революционным путем. В этом смысле этичные позиции архитекторов в политическом контексте – это один из ключевых вопросов.

Я очень хорошо помню свой разговор с одним из корифеев советской архитектуры 60-70-х годов, который был известен в Москве как автор большинства зданий партийной номенклатуры.  Я, будучи молодым радикально настроенным архитектором, спрашивал, как же он может строить дома для этих партийных мерзавцев. На что он мне отвечал: времена меняются, архитектура остается. Когда-нибудь мерзавцы умрут, и там будут жить нормальные люди. И это очень интересная позиция, потому что она говорит о том, что не существует архитектуры, определенной социальной принадлежностью. Она может оказаться, как сегодня оказывается архитектура сталинская, вполне инкорпорирована в современный контекст демократического общества. В нашей студии, которой руководил присутствующий здесь Антон Мосин, как раз задавался этот вопрос: как соотносятся профессиональное мастерство и политическая ангажированность? В этом смысле интересно, что споры о творчестве Альберта Шпеера до сих пор не утихают.

Существует устойчивое убеждение в том, что демократия не порождает сильной архитектуры, что только тоталитарная власть обеспечивает сильную архитектуру. То есть тоталитаризм гарантирует монументальность архитектуры, вечность, она построена на иерархии и порядке, в то время как демократия предлагает сменяемость и изменчивость, динамичность и неустойчивость формы, прозрачность, то есть немонументальность формы, стихийность воспроизводства.

В профессиональном кодексе международного союза архитекторов и почти всех стран мира в первых строках говорится о том, что архитектор служит обществу. Это означает, что в своих решениях архитектор в первую очередь думает об общественном благе, а не о выгоде заказчика. Британский этический кодекс архитектора даже предлагает отказаться от работы в случае, если решения архитектора буду вступать в противоречия с общественным благом. Снова возникает политический вопрос – а что такое это общественное благо?

Сегодняшние проекты московского правительства по сносу пятиэтажек или глобальному облагораживанию города – ведут ли они к общественному благу или нет, служит ли расширение тротуаров в Москве созданию пространства для свободного выражения собственного мнения или это общественное благо предусматривает какие-то другие варианты свободы? Это очень интересный вопрос.

Julius in the project Architecture of Freedom
МАРШ

Например, проектирование тюрьмы в демократическом обществе - благо, потому что это улучшение содержания заключенных. В то же время проектирование тюрьмы в тоталитарном или автократическом обществе является несомненным злом. То же самое касается и общественных пространств.

Архитектор как личность и как профессионал всегда неизбежно вовлечен в политику, деятельность архитектора тоже становится флагманом политики. Я упомянул в своем кратком выступлении только малую часть из этого множества вопросов. Я надеюсь, что наша дискуссионная программа попытается если не ответить на все вопросы, возникающие в этом контексте, то по крайней мере их поставить.

Saal, project Architecture of Freedom
МАРШ